Павел Шумил «Слово о драконе» часть 1

Информация о книге

Перейти к другой части: 123456789

Одинокий дракон

Итак, еще раз: почему я не могу существовать? Во-первых, я не вписываюсь в законы физики и биологии. При массе пять тонн и размахе крыльев десять метров я не должен летать. А я летаю. Ладно, пусть я могу летать (а что же я сейчас делаю?), но я должен летать на скорости не меньше четырехсот километров в час. У меня посадочная скорость должна быть километров триста, как у реактивного истребителя, а я могу висеть на месте как вертолет. И откуда я знаю о реактивных истребителях? В этом мире их нет. И еще долго не будет. Опять отвлекаюсь. Надо по порядку. Информация — это в третьих. Биология — во-вторых. А физика — в первых. Вон там, прямо по курсу, физическое явление намечается. Переход электростатики в электродинамику. С дождем и грохотом. Долбанет сейчас меня молнией, и полечу по всем законам физики. Вертикально вниз. Свежеподжаренный и аппетитно пахнущий, с хрустящей корочкой. С высоты тысячи футов. Или триста метров. Или триста тридцать ярдов. Могут слоны летать? Покажите мне летающего слона, и я свой хвост съем. А с другой стороны, когда я взлетаю, на деревьях сучья ветром обламывает. Кубометр воздуха весит меньше полутора килограммов. Площадь моего крыла — не больше пятнадцати-восемнадцати метров. На два крыла — тридцать метров. И пять тонн. Почти двести килограммов на метр. На тоненькую перепонку. И максимум четыре взмаха в секунду. Нет, по нормальным законам физики я летать не могу.

Теперь — биология. Во-первых, я — единственный дракон в этом мире. Единственный представитель своего вида. Причем, отлично приспособленный к окружающей среде. То есть, лучше всех. И при этом единственный. Не агрессивный, хотя отлично бронирован и вооружен. Могу перебить слону хребет ударом хвоста. Могу поднять носорога на рога. Могу перекусить бегемоту горло. И при этом всеяден. Могу (и люблю) есть сухую древесину. Могу, но не люблю траву. Ел мясо. Но сырое невкусно, а с костром возиться — в лом. Сухие березовые дрова сами по себе вкусные. Сколько несоответствий — с ума сойти. Шесть конечностей — раз. Двойная специализация зубов — как у хищников и травоядных скопом — два. Даже травоядные не едят сухую древесину. Грызут, зубы точат, но не едят. Я ем — три. Рога с регулируемым углом атаки — четыре. Вроде бы, у змей ядовитые зубы подвижные, но рога — ни у кого. Рога — признак травоядного, а клыки — хищника. У меня и то, и другое. Нонсенс. Далее — зрение. У хищников — направлено вперед, обзор где-то сто восемьдесят градусов. У травоядных — круговой обзор. Я опять ублюдок. У меня двести семьдесят градусов. Далее — передние конечности. Таких в природе не бывает. Когти сжаты — бронированный кулак. Или копыто. Когти развернуты — не дай бог кому-нибудь с ними познакомиться. Когти убраны, пальцы выпущены — венец эволюции. Но у эволюции не хватило пороху на такую конечность. Или когти, или пальцы. Точнее, когти на пальцах. Только вот у кошек как? Куда у них когти убираются? Надо будет посмотреть. Черт с ними, с кошками. Крылья. У птиц и летучих мышей — это передние конечности. У меня — средние. Как у пегаса. Этого самого пегаса люди выдумали. А кто же меня выдумал? И изготовил. В единственном экземпляре. Эволюция не могла. Она конвейер любит, поточное производство. Да и не доросла она до таких, как я. Слишком я хорошо продуман. Слишком много законов нарушаю своим существованием. Значит, меня сделали. Кто-то. Собрались в кружок четыре мудреца. Один собрал костяк. Второй нарастил мясо. Третий обтянул шкурой, четвертый вдохнул жизнь. Я проснулся и пообедал. Всеми четырьмя. И даже не спросил, зачем они меня сделали. А может, и спросил, но ответ забыл, когда в ту скалу врезался. Красивая гипотеза, но где-то я ее слышал. И есть в ней недостаток. Мудрецов нет и драконов других больше не будет. Ни одного. Ни одной. Поэтому лучше остановиться на варианте, в котором я не пообедал. В этом случае ясно, что делать. Найти этих генных инженеров, посадить в кружок, снабдить материалами, и пусть творят! А если не захотят? А вдруг они решат, что драконы будут представлять угрозу для человечества? Может, я не случайно в ту скалу въехал? Может, мне жизнь была как кость в горле. Поднялся повыше, разогнался в пике, только не под тем углом со скалой встретился. Вместо прямого удара получился скользящий. Так и не удалось лебединую песню спеть, ласты склеить, копыта отбросить. И ведь удалось бы, если б не ручеек под носом. И регенерация как у гидры. Ну кто мог подумать, что я такой живучий. Как десять гадюк. Нет, эта гипотеза всех фактов не объясняет. Ни черта она не объясняет. Поэтическая заумь, массаракш! Тридцать три раза массаракш!

Спокойней, парнокопытный друг пернатых! Говори, что думаешь, но думай, что говоришь! Дождик начинается, что делать будешь? Мокнуть со всех сторон, или только сверху? Кто-то из великих сказал: «Не знаешь, что делать — сей разумное, доброе, вечное». Что бы такое посеять? Может, тот кустик удобрить? Или полить? С бреющего. Хотя, зачем его поливать, на болоте-то. Расслабься и думай о приятном. Вот видишь, какая крр-а-сивая молния. Ничего не видишь. Это сейчас пройдет. Вот снова травка зеленеет, птички поют. Или это у меня в ушах звенит? Лошадка!.. В болоте… Тонет ведь! Тот плюгавый, что суетится на берегу — хозяин? Чем не повод для доброго и вечного. Как же ее вытащить? Легче всего — когтями за спину, но вытащу не лошадь, а кусок мяса. Лангет.

Пикирую, зависаю над лошадью, пытаюсь захватить ее под брюхо хвостом. Грязь летит во все стороны, ни черта не видно. С чего я взял, что меня хорошо продумали? На автомобили — и то стеклоочистители ставят.

Плюх!

Падаю в болото рядом с лошадью. Не совсем в болото. Передние лапы — на твердой земле. Выпускаю когти и тащу себя на берег. Чувствую хвостом, как забилась, а потом обмякла лошадь. Потерпи, бедняжка, никто тебя кушать не будет. Сейчас хозяин тебе травки принесет.

Вылезаю, наконец, на полянку и осторожно опускаю лошадь на траву. Боже, я ей позвоночник сломал. Передние ноги сучат, задние парализованы. В глазах боль. Убрав когти, осторожно ощупываю спину. Ну что, сеятель разумного, доброго, вечного, спас животину? Теперь осталось объясниться с хозяином. Черт, сколько раз говорил себе: «Думать надо до, а не после.» Жил себе тихо, мирно. Людей не трогал, они не трогали меня. Во всяком случае, последний год. Что было до этого, не помню. Теперь поползут слухи. Злой дракон задрал лошадь. Или — добрый дракон помогает крестьянам. Неизвестно, что хуже. Злого дракона надо убить, на это есть рыцари. Потому как рыцарям положено совершать подвиги и убивать драконов, дабы защитить от оных селян. А доброго дракона можно отловить и посадить в зверинец. На зависть и устрашение соседей.

Кстати, куда мой селянин делся? Побежал разносить слухи? Что же мне с лошадью делать? Вот селянин! Никуда не убежал, за деревом стоит. С топором. Это на меня-то — с топором? Даже не смешно. Чего же он ждет? Не нападает и не убегает?.. Ду-урак ты, Змей Горыныч, он же к своей кобыле гать клал, когда ты его спугнул. Пора вступать в контакт. Значит так, я веду себя как господин, он меня покорно слушает и дрожит от страха. Должен дрожать и слушать. Начинаю.

— Подойди.

Действует! Мужичонка робко подходит метров на пять и кланяется. С лица стекает грязь и дождь, он размазывает их грязным рукавом.

— Как звать?

— Тит Болтун, сэр Дракон.

Вступил в контакт, что дальше? Какой я лучше? Добрый или злой? Наверное, злой лучше.

— Скажешь людям: дракон вытащил клячу из болота, но падаль есть не стал. Повтори.

— Слушаюсь, сэр Дракон. Лючия, как увидела сэра Дракона, опрокинула воз и понесла. И прямо в топь. Сэр Дракон ее из топи достал, но она уже умерла, и сэр Дракон ее есть не стал.

Значит, ее Лючией зовут. А селянин мой и на самом деле болтун. И фантазер. Не мог я Лючию испугать, я же с другой стороны болота летел. Что она, на свидание со мной торопилась? Хотя, так даже лучше. Дракон должен вызывать ужас одним своим видом.

— Можешь идти.

Почему он не уходит? Размазывает грязь по физиономии, топчется, руками какие-то знаки подает.

— Говори.

— Сэр Дракон, Лючия мучается. Убить надо бы. Ей же больно.

Лошадь уже не бьется. Только часто и мелко дышит. Смог бы я на ее месте выжить? Наверное, смог бы. Но она — не я. Сейчас он ее топором по шее, кровь фонтаном. Да он моего разрешения ждет. И грязь по физиономии размазывает. Плачет, что ли? Нет, я животине спину сломал, мне ее и кончать.

Охватываю хвостом шею лошади и пережимаю сонную артерию. Через минуту отпускаю.

— Сэр Дракон, можно мне спросить, если вы ее есть не будете, можно мне с Лючии шкуру снять?

Что-то не похож он на дрожащего от страха. Может, здесь беседа с драконом — обычное дело? Тогда должны быть другие драконы. Надо его расспросить. Но не подавать виду, что мне это интересно. Иначе… Что иначе? Дипломата бы сюда. Прежде всего — занять его делом, чтоб не ушел.

Делаю хвостом брезгливо-разрешающий жест.

— Спасибо, сэр Дракон.

Мужик приступает к своей работе. Странное, однако, имя для лошади. Хороший вопрос, нейтральный.

— Лошадь… Лючия?

— Да, сэр Дракон, это потому, что она на любовницу сэра Блудвила похожа. Сэр Блудвил ее из похода как пленницу привез. Якобы, ради выкупа. А какой с нее выкуп, если она всю жизнь босиком ходила. Богатые господа — они в обуви ходят, ногу ставят — бум, бум. А она — как плывет, сразу видно. А чтоб жена не выпендривалась, сэр Блудвил рано утром приехал, еще до восхода солнца. И сразу в спальню. А леди Блудвил спала и не успела надеть пояс верности. А сэру Блудвилу это и надо. Все знают, что ни одна леди и двух дней не станет носить этот пояс, но к приезду сэра господина всегда надевает. Может ведь так случиться, что на поясе замочек сломался. Или у леди ключик от шкатулки совсем как ключик от пояса. Главное ведь, чтоб пояс на месте был. А леди Блудвил как раз без пояса оказалась. А сэр Блудвил как закричит на нее: «Раз ты, распутница, без меня спала с кем хотела, я в отместку тебе тоже буду спать с кем хочу!» Это с Лючией, значит.

Да у него словесный понос. Не зря его Болтуном прозвали. Блудвил — это в переводе Кровавый Вил. Фамилие такое. Кровавый Вил — охотник на драконов! Звучит? А селянин мой — не дурак. Другой бы не заметил, кто как ногу ставит. Шерлок Холмс, хвостом тя по голове!

— Только свет еще не видел такой шельмы, как леди Блудвил, прости меня Господи, — продолжает Тит Болтун. — Две недели она была ниже травы, тише воды, выжидала, куда ветер подует. А когда даже крестьяне начали сетовать, что сэр Блудвил при живой жене живет с любовницей, приказала отрезать Лючии губы. Вот с тех пор у Лючии зубы как у лошади. А сама она с кухни не вылазит. И сэр Блудвил на нее больше не смотрит.

Нравы, однако, тут у них… Как же все-таки Лючия в болото попала? Он что-то о возе говорил. Это та копна, что ли?

— Вы, сэр Дракон, не смотрите, воз отсюда не видно, он за тем поворотом будет. Моя Лючия грозы завсегда боялась, а тут молния как в дерево ударит, она и понесла.

Он что, мои мысли читает? Или я так отчетливо головой верчу, что дураку ясно? Ну почему меня на дипломата не учили!

— Мне бы, сэр Дракон, только зиму продержаться, а там жеребчик подрастет. А пока я буду у Сэма Гавнюка лошадь брать. Он у меня на посев два мешка пшеницы весной занял. А Гавнюком его сэр Вульфред прозвал. Они в тот раз с сэром Блудвилом затеяли биться, кому с нашей деревни в этот год подать брать. Они каждый год бьются, это у них обычай такой. И сэр Блудвил выбил сэра Вульфреда из седла. А люди сэра Вульфреда отнесли его в дом к Сэму. А сэр Вульфред как очнулся, увидел Сэмову жену, и говорит: «Что же ты, говнюк, ее ко мне на первую ночь не привел?» Так Сэм и стал Гавнюком. А пока сэр Вульфред Сэму ребенка делал, его конь мою Лючию покрыл. Теперь у меня жеребчик рыцарских кровей подрастает. А Сэм не знает, какому сыну хозяйство оставить. По закону полагается старшему, а вдруг сэру Вульфреду это не понравится. А я ему говорю: «Оставляй старшему, как полагается, и не бойся сэра Вульфреда, ты же к тому времени помрешь.» А он боится.

Слушай, длиннохвостый, и запоминай. Ты сейчас за час узнал больше, чем за весь предыдущий год. Как же повернуть этот словесный понос в нужное русло? По плану этот Тит Болтун должен трепетать от страха. Похож он на испуганного? Не больше, чем я на канарейку. Спрашивается, почему? Что я сделал такого, что он проникся ко мне доверием? Сломал хребет его кляче и не стал есть. Разрешил снять шкуру. Слушаю его треп. Ведут так себя злые драконы? Массаракш! Глупею прямо на глазах! Это он должен распустить слух, что я злой. А все же, антуража надо подбавить.

Сжимаю правой лапой нетолстое дерево — сантиметров 20-25. Кора и древесина расползаются под когтями, и ствол медленно, со стоном, заваливается. Теперь — энергичный взлет. Мужика сбивает с ног напором воздуха и катит по поляне.

А много ли на самом деле нового я узнал? Что здесь есть рыцари, я знал и раньше. Видел. Дважды. Что господа-землевладельцы пользовались правом первой ночи, знаю. Не знаю, откуда, но знаю. Что такое пояс верности, тоже знаю. Что в остатке? Семейные подробности жизни одного лэндлорда и одного крестьянина. Ах, да, еще тот факт, что лэндлорды собирают подать со своих крестьян. Получается, этот болтун мне зубы заговаривал? Стоп, спокойней, без эмоций. Ты у него что спросил? Почему он так назвал свою лошадь. Он тебе ответил? Ответил! И почему назвал, и чего она боится, и от кого у нее дети. Про драконов ты его спрашивал? Нет. Забыл! Так чего злишься?

— Эээр акоон, эээр акоон!
Это что, мой селянин забыл спросить, который час? Ишь, как бежит. Кто-то зеленый, чешуйчатый мечтал внушить страх и ужас. А внушил обожание и собачью преданность. Вот он, как собачка за мной дует! Споткнулся! Отстал… Жаль. Интересно, на сколько миль его бы хватило? И что может потребоваться простому селянину от дракона? Странно это. Зачем человеки могут бегать за драконами. Уговорил, красноречивый, возвращаюсь. Раз сам позвал, все мне сейчас о драконах расскажешь.

Красиво планирую и, завершая последний мах крыльями, приземляюсь на четыре точки. Беднягу опять валит ветром. Неустойчивый на ногах оказался.

— Говори.

Во как запыхался. Сразу видно, трусцой по утрам не бегает.

— Сэр Дракон, вы такой сильный, могучий, не могли бы вы спасти девочку?

Ни хрена себе новости! Она что, тоже в болоте утонула? У меня как раз богатый опыт спасения утопающих. Тут, рядышком, на краю болота лежит.

— Она ни в чем не виновата, сэр Дракон, это вам любой скажет. Разве это ее вина, что она единственная наследница сэра Тэрибла.

Тэрибл, Тэрибл… Знакомая фамилия… Вспомнил! Иван зэ Тэрибл убивает своего сына. Нет, это явно не тот Иван.

— Сэр Тэрибл желает смерти своей дочери?

— Нет, что вы, сэр Дракон, сэр Тэрибл был добрейшей души человек. Он даже подать в трудные годы уменьшал. И леди Тэрибл тоже была добрая. А девочка им племянницей приходится. Это старый сэр Тэрибл крутой был. Он младшего сына — отца Лирочки — из замка прогнал и наследства лишил. За то, что он против его воли женился. А теперь все умерли, и девочка осталась единственной наследницей. А церкачи и сэр Деттервиль и сэр Блудвил хотят поделить между собой земли сэра Тэрибла.

Коротко и ясно. Нехорошие дяди хотят обидеть сиротку. А добрый дракон должен ее спасти, и она станет принцессой. За кого же она выйдет замуж? За меня, что ли? Чуешь, длинноухий, у тебя есть шанс стать человеком. Только кто такие церкачи?

— А чтоб все было по закону, церкачи объявили ее ведьмой. И устроили Божий суд. Она же рыжая, как мать. А у нас как — если женщина рыжая, значит уже наполовину колдунья. А сегодня дождь шел, значит, вечером, за два часа до захода солнца ее сожгут.

Церковники они, а не церкачи. Инквизиторы. А что за Божий суд?

— Что за божий суд?

— А это, сэр Дракон, назначают срок десять дней, и за эти десять дней не должно упасть ни одной капли дождя. Тогда человека отпускают. А если был дождь, значит виновен. А с какого дня счет вести, сам виноватый выбирает. Но тоже не больше десяти дней со дня суда. Только…

— Что?

— Только, сэр Дракон, как же можно летом без дождя? Ведь если дождя не будет, поля родить перестанут. Люди голодать будут. Как же Господу быть? Одного наказать или многих? У нас если на неделе дождя не было, молебен заказывают.

Вот, значит, как. Морской климат на службе у инквизиции. А я должен выступить против святой церкви. А святая церковь объявит на меня крестовый поход. И все из-за рыжей сопливой девчонки. Которая, к тому же, осуждена по закону, и все равно не получит назад свои земли. Спрашивается, на хрена мне искать приключения на свою задницу?

— Где она?

— Спасибо, сэр Дракон, я знал, что вы не откажете! Это в шестидесяти милях отсюда, в Литмунде, на главной площади. Если вы, сэр Дракон, сейчас полетите на восток, то увидите дорогу. До нее мили четыре будет. Так вот по ней прямо на север. Там через шесть миль река будет и мост. А у моста дом, вы сразу узнаете. Там церкачи пошлину собирают. А дальше дорога такая широкая, что три телеги разъедутся, тут не ошибетесь. И до самого Литмунда.

И откуда ты, Тит Болтун, такой умный на мою голову взялся? И законы ты знаешь, и дедукцией владеешь, и с драконами на короткой ноге. Не селянин, а римский сенатор. Тит Клавдиус! Как же будет «болтун» по латыни?

— Читать умеешь?

Испугался! Нет, ну это же надо — меня не боялся, сзади бегал, а простого вопроса испугался? Значит, это не такой простой вопрос. Значит, из-за такого вопроса на виселицу попасть можно. Или на костер. Теперь он меня боится, чего я и добивался. А значит, отвечать будет честно на любой, даже самый глупый вопрос. И не подумает, что вопрос глупый. Очко в мою пользу.

— Смотри мне в глаза.

— Сэр Дракон, в этом же нет ничего плохого, в том, что я умею читать. Вот акробаты на руках ходить умеют. Ничего в этом плохого нет, а народу весело. А я здесь восемь лет живу, у кого угодно спросите, никто меня читающим не видел, сэр Дракон.

Умеет, однако. Тит Лукреций Карр.

— Книгочей или чернокнижник?

Не-ет, он на самом деле на ногах неустойчивый. Уже на коленях.

— Сэр Дракон, не обижайтесь, но неправда то, что в книгах о колдовстве пишут.

— А ты откуда знаешь, что неправда, Тит Книгочей? Или Тит Сенатор? Пробовал?

Чего я над ним издеваюсь? Его же сейчас инфаркт хватит. Вот он боится меня, программа выполнена на сто пятьдесят процентов. Сейчас загнется, так я ничего и не узнаю о других драконах. Однако, слово «сенатор» он явно знает.

— Что ты знаешь о драконах?

— Год назад я считал, что драконов не существует.

Ясный, четкий, лаконичный ответ. Молодец, Тит Болтун, можешь ведь говорить кратко… Стоп. Что-то не так. Тит Болтун сказал бы: «Год назад я думал, что драконов не бывает». А ты шкатулка с двойным дном, Тит Болтун. Но с тобой мы потом разберемся, а сначала с драконами.

— И что же произошло за этот год?

— Сначала поползли слухи, что в Замке Повелителя Всего проснулся дракон. Слухам я не верил. А через месяц, полгода назад, я увидел вас, сэр Дракон. Вы играли в снегу, и я решил, что вы добрый Дракон.

Проклятье! Хочется провалиться под землю от стыда. Я отлично помню, чем тогда занимался. Счастливое было время. Память возвращалась с каждым днем, крылья зажили, и я тренировал их в коротких перелетах. Никаких несоответствий в себе не находил, о людях не знал. Накануне выпал глубокий, мягкий снег. И я резвился в нем как котенок. А потом слепил снеговика. Самого обычного, только трехметрового роста. С глазами из шишек и руками из еловых лап. Тогда я даже не задумался, кого леплю. Вопрос: будет ли кто-нибудь бояться дракона, который лепит из снега снеговиков?

— А теперь что думаешь?

— Что вы добрый Дракон, который хочет казаться злым.

Муж, упорный в своих намерениях.

— Почему?

— Вы пытались спасти мою лошадь.

— И сломал ей хребет.

— Это случайно. Если б вы хотели ее съесть, схватили бы когтями. Так удобней.

— Встань с колен, Тит Болтун. С тобой интересно беседовать. Как-нибудь позднее расскажешь мне о себе. А сейчас — прощай. У меня есть срочное дело.

Нет, он определенно неустойчивый на ногах. Опять покатился. Как он говорил, четыре мили на восток, потом вдоль дороги на север. Вот дорога. Теперь шесть миль до реки. Я полечу над дорогой, и все обыватели будут указывать на меня пальцем. А если полечу над лесом, то как найду этот вшивый городишко? Жаль, что колдовства не бывает. Сейчас бы прикинулся тучкой — и порядок. Или птичкой. Я маленькая птичка, я вовсе не… А если подняться повыше, сойду я за птичку? За птичку, может, и не сойду, а вот за маленького, нестрашного дракончика — определенно. Хватит у меня сил на четыре тысячи метров?

Теперь — план кампании. Чего я добиваюсь? Хочу я спасти девчонку? Хочу. Хочу, чтоб за мной охотилась церковь? Нет. Ну и что из этого? Ничего. Дальше — чего хочет церковь от девчонки? Чтоб она умерла. Чего хочет девчонка от церкви? А ее никто не спрашивает. Дальше — чего хочу я от церкви? Чтоб она забыла о девчонке. В каком случае церковь забудет о девчонке? Если девчонка умрет. Или если церковь будет думать, что девчонка умерла. Во! Просто, как дважды два! И все довольны. Девчонку съел злой дракон! Вместе с потрохами. На глазах у потрясенных обывателей. Слава тому, кто совместил приятное с полезным. Квинт Гораций Флакк.

Теперь — детали. Ее, скорее всего, привезут на телеге. Наверняка в центре площади будет пустое место. Ее снимают с телеги и ведут к костру. Тут сверху пикирую я, хватаю девчонку и все думают, что ем. Крови надо. Ладно, тогда придется пожертвовать лошадью. Кровь будет лошадиная. Море кр-р-рови. Все вокруг будет в кр-р-рови. И девчонка — в первую очередь. Жалко лошадку, но что поделать, искусство лицедейства требует жертв.

Ну до чего же трудно вверх лететь. Зато есть время подумать. О жизни, о себе. О шибко вумных римских сенаторах, бедных драконах и рыжих девчонках. Он же назвал ее по имени. Лайлочка? Лирочка! Лира. И чувства нежные я Лирой пробуждал. Не помню. Но что-то не так. Еще монета такая есть. Вспомнил! Деревянная рама, несколько струн, сплошные переборы и аккорды. Никаких колков и куча конструктивных недостатков.

Теперь снова о драконах: драконов нет. Но недавно в Замке Повелителя Всего проснулся дракон. Не появился, а проснулся. Замок — это моя пещера. Или берлога. Нет, Замок лучше звучит. Теперь будет — Замок. А я — проснулся. Спал, спал, а потом проснулся. Сколько же лет я спал, что умные люди решили, что я — сказка? Никак не меньше ста. А потом Повелитель Всего подметал пол, наткнулся на дракончика, взял его за хвостик и выбросил с балкона. Дракончик упал и проснулся. Только, когда падал, повредил несколько косточек и головкой стукнулся. А когда вернулся домой, Повелитель отбыл в местную командировку. Лет на триста. Еще одна гипотеза, которая вписывается во все известные факты. Только ничего не объясняет. Хотя нет, один факт объясняет. Моя пещера, пардон, мой Замок — не мой, а Повелителя Всего. А Повелитель Всего — человекообразный бог. Но я тоже имею какое-то отношение к Замку. Недаром мое чувство направления указывает не на север, не на юг, а на Замок. И все коридоры сделаны под мои габариты. А мебель — маленькая. Стали бы люди за просто так вырубать в скале шестиметровые потолки? Жаль, что от Замка только три зала осталось. Прихожая, мастерская, чулан. И балкон. Это я их так назвал. Еще кучка маленьких кладовок, куда одна моя голова влезает. Надо будет Тита Болтуна расспросить, сколько лет назад скала с Замком раскололась. Какое там — лет, веков! Та часть скалы, которая вниз рухнула, столетним лесом поросла. Наверно, к Замку вела красивая, вырубленная в граните лестница. Широкая, чтоб я мог пройти. С просторными площадками, с нишами в скале, в которых стояли мраморные статуи. Или — каменные львы, играющие каменными шарами. А на головы статуям птички какали. А что осталось — дырка в отвесной скале. На высоте сто пятьдесят метров. Был зал, стал балкон. Весь обкаканный птичками. Сколько я его отмывал…

Ага, этот городишко, наверно, и есть Литмунд. Река была? Была. Мост был. Дом на берегу был. Полсотни миль широкой дороги — вот они. Короткие какие-то мили. Центральная площадь есть? Есть. Представление начнется за два часа до заката. Значит, мне здесь, среди тучек часа три кантоваться. Холодно. Может, сесть? А вдруг свой выход прозеваю? Зато здесь в пингвина превращусь. Испугаются инквизиторы пингвина? А сколько секунд мне надо на выход? Исходные данные: до земли четыре тысячи метров плюс-минус пятьсот. До площади — десять тысяч плюс-минус две трамвайные остановки. Что они там зашебуршились? Дрова привезли? Дым? Они же начинают!

Перехожу в спуск с набором скорости. Отвожу крылья назад, чтоб уменьшить площадь. Так быстро я еще никогда не летал. По перепонке крыла пробежала, резанув болью, волна. Еще раз. И вдруг забила, выворачивая кости в суставах, вибрация. Флаттер! Жуткая, полощущая боль в перепонках крыльев. Откидываю голову назад. Набегающим потоком выворачивает шею и прижимает затылком к спине. Вижу только свой хвост на фоне голубого неба. Теряю ориентацию. Кажется, делаю бочку. Сколько до земли? Где она? Там — небо, значит земля — там. Реву от боли и стараюсь выйти из пике. Не меньше трех G. Голубое небо за хвостом неожиданно сменяется землей. Скорость ощутимо падает. Снова могу управлять ситуацией. Я уже над площадью. Делаю свечку, чтоб погасить скорость, переворот через крыло и вновь пикирую. Реву. От боли и для создания антуража. Костер — вот он. Народ — разбегается. Где же лошадь? По плану должна быть лошадь. Нет. Зависаю над костром и сильными взмахами сбиваю язычки пламени, расшвыриваю поленья. Сел. Осматриваюсь. Девчонка? В обмороке. Привязана к столбу. Цепями. С виду цела. Лошадь — отсутствует. Народ — разбегается. Набираю побольше воздуха и издаю последний, самый мощный рев. Разворачиваю во всю ширь крылья и осматриваю. Перепонка цела, хотя болит. Ладно, все по плану, кроме лошади. Пробую лапой столб. Врыт крепко. Запускаю в дерево когти и осторожно вытаскиваю. Девчонка повисает на цепях. Зачем же ее так примотали? Кандалы на руках, ногах, и цепь вокруг пояса. Намертво прибиты к столбу железными костылями. Надо было клещи взять. Потом выну, сейчас возьму в комплекте со столбом. Теперь по плану — продолжение спектакля. Кровожадный дракон убивает беззащитную сиротку. Хорошо, что сиротка в отключке. Не будет мешать своими репликами. Реплики подаю я.

Разворачиваю столб девчонкой ко мне, деревяшкой к зрителям. Есть тут зрители? Мне зрители нужны, свидетели! Есть, в окнах. Много. Несколько. Повышаю голос до тембра щенячьего визга.

— Не-ет! Не-е-е-т! А-а-а!!!

Разумеется, голос замолкает, когда мои челюсти смыкаются на столбе. Откусываю кусок над самой головой девчонки и меланхолично пережевываю. Сосновый! Фу, гадость! Хуже только еловый. Откуда кровь на столбе? Да я себе губу прокусил, когда пикировал. Великолепно! Ну чем я не лошадь! Выплевываю на землю окровавленные щепки.

Кажется, пора опускать занавес. Сиротка пала жертвой дракона, море крови — вот оно. Ну не совсем море, но кровь ведь. Зато лошадке жизнь сохранил. Взлетаю. Больно, но крылья работают. Плюю кровавой слюной в окно со зрителями. Некультурно, конечно, но по сценарию все должны быть в крови. И пусть не заглядываются на мою Лирочку. А то углядят еще, что у нее голова не откушенная. Все, спасательная операция закончена. Как по нотам! Секунда в секунду, тютелька в тютельку! В полном соответствии с планом, заранее разработанным и утвержденным! Мы рождены чтоб сказку сделать былью! Пурум-пу-пум, пространство и простор!  Приятно иметь дело с умным… гм… человеком. Куда же мне ее отнести? Ну, сначала ко мне. Снять наручники, наножники и прочую бижутерию. А потом? Суп с котом! Пожуем — увидим. Как там мой трофей? Вроде, шевелится. Нет, все еще в отключке. Все еще или снова? Или притворяется? Я бы на ее месте притворялся. Зеленое платье ей со-о-всем не идет. Тоже мне фасон — мешок с рукавами. Батюшки, ноги-то в волдырях. Кто же на костер в миниюбке идет? Макси надо, чтоб до пят, асбестовое. Тит говорил — девочка. Лошадь она, а не девочка. Ей сейчас лет шестнадцать. Вот погоди, накрутит она тебе хвост.

Интересно, а сколько мне лет? Почему я могу на взгляд оценить возраст человека, и даже не знаю, сколько живут драконы? Что я вообще знаю о драконах? Только то, что узнал за этот год на собственном опыте. Вот сегодня узнал, что для драконов опасен флаттер. А как мы размножаемся? Мы живородящие, или яйца откладываем? Был бы я драконихой, может и знал бы. Но почему все мои знания относятся к человеческой цивилизации. Откуда я знаю будущее? Какой сейчас год, не знаю, а что будет потом, знаю. Сейчас мы имеем феодальную систему, расцвет рыцарства и инквизицию. Что-то между XII и XV веками. Чего гадать, Лира мне скоро точно скажет. Вроде бы, в сказках драконы могли предвидеть будущее. А что я вообще знаю о будущем? Лучше — по-порядку. Сначала были океаны. В них появились амебы. Потом — многоклеточные, трилобиты, рыбы. Потом полезли на сушу. Динозавры. Кстати, у них второй мозг в заднице размещался. Ну, мозг, не мозг, у них и первый-то до мозга не дотягивал. А может, и у меня там мозг есть? Может, поэтому до меня все как до верблюда доходит? Есть же у меня второе сердце. Почему бы не быть второму мозгу? Перспективы зато какие! Откусит мне кто-нибудь голову, а я отойду в сторонку и лягу под кустик, дожидаться, пока новая не вырастет.

Отвлекаюсь. Появляются теплокровные, динозавры вымирают. Мартышка слазит с пальмы, берет в руки палку и строит пирамиду Хеопса. Потом — древняя Греция, демократия, города-государства, древний Рим. Расцвет арифметики, геометрии, рождение алгебры. Аль-джебры. Архимед со своими хохмочками. Потом — темные средние века — это то, что мы имеем сейчас. Дальше — возрождение, научный метод познания мира, развитие математики, интегралы-производные. XIX век. Научно-технический прогресс. Век пара и электричества. Пароходы, паровозы, двигатели внешнего сгорания. Цикл Карно. XX век. Бензин, автомобили, самолеты, компьютеры, теория относительности и атомные бомбы. Хиросима, экология и Красная книга. XXI век. Виртуальная реальность, сверхпроводимость, Луна, Марс, Юпитер, ближний космос, промышленный фотосинтез, высокотемпературная сверхпроводимость в сверхмощных магнитных полях — и в результате вторая энергетическая революция. Аккумуляторы практически беспредельной емкости. Опасные как ящик динамита. Потом — устройства аварийного разряда, что-то там насчет синхротронно-когерентного излучателя. В общем, половина энергии идет на создание электромагнитной волны, а вторая — на создание такой же волны, но в противофазе. В результате на выходе — пшик плюс вакуум, напряженный до потери изотропности. И сложнейшая математика, которая объясняет избранным, куда делась энергия. XXII век. Антигравы и нуль-транспортировка. Выход человечества в дальний космос. XXIII век — ничего не помню.

Что же получается? Лучше всего помню XIX, XX, XXI века. В обе стороны от них — провалы в памяти. Чем дальше, тем больше. Что я помню о динозаврах? Компьютерные фильмы и научные статьи. Самих не помню. А паровоз отлично помню. Телевизор помню. Сенсовизор помню. Нет, не стыкуется. Как я мог человеческий шлем сенсовизора на свою голову надеть? А драконьего шлема не помню. Девятнадцатый век помню, а сейчас — средние века. Может, я в обратном времени живу? Все живут в будущее, а я — в прошлое. А как головкой об скалу стукнулся, ориентацию потерял, и как все жить начал.

Нет, фантастика. Насчет скалы есть вариант попроще. Лечу я, значит, лечу. Высоко лечу, так как орлы мух не ловят. Быстро лечу, потому что к ужину опаздываю. Подлетаю к Замку, пикирую, вхожу во флаттер, вот как сегодня, и — бух головой об камень. Уноси готовенького. Наилучшая гипотеза на сегодня. Отлично объясняет, как я разбил нос. Остается выяснить, кто я такой, откуда родом и что тут делаю.

Приехали. Осторожно переношу столб с Лирочкой в прихожую. Притворяется, что в обмороке, глаза закрыты, а мышцы играют, пытается на столбе поудобней устроиться. Ну, притворяйся дальше.

Аккуратно обкусываю столб там, где вбит костыль. Освобождаю цепь ручных кандалов. Теперь — где прибиты ножные?

Вжжих!

Уй, как больно!!! Цепью по носу!

Вжжих!

Еле успеваю отдернуть голову, цепь лязгает по полу. Пробую лапой нос — идет кровь. Девчонка уже сидит, смотрит волком. Цепь отведена назад, приготовлена для удара.

— За что?

— Ты женщину убил. Не отпирайся, я слышала. Вот ее кровь на мне!

Молодец, артист. Ты просто Станиславский. Если первый ряд не заметил обмана, галерка наверняка во все поверила. Доказывай теперь, что ты не верблюд.

Иду в мастерскую, беру топор, клин, подумав, добавляю к ним клещи самого большого размера. Возвращаюсь, меняю голос на женский.

— Неправда твоя, девочка! Кого угодно спроси, любой скажет, это ты кричала, когда дракон тебе голову откусывал. — И своим голосом: — А кровь на тебе — моя!

Толкаю к ней по полу инструменты. Немая сцена. Закрой рот, язык простудишь. Говорят, дети самые послушные, когда провинятся, чувствуют вину и хотят исправить. Сейчас ты у меня будешь чувствовать вину. Выбираю место и сажусь к Лире спиной. Демонстративно. Все равно я ее в зеркале с ног до головы вижу. Облизываю и ощупываю лапой нос. Он уже не болит, но ей это знать не обязательно. Может, сесть в позу роденовского Мыслителя? Нет, тогда в зеркале только пол отразится. Ложусь, подпираю лапой голову и тайком наблюдаю. Господи, она мне сейчас топор изуродует! Кто же цепь на каменном полу рубит? Клещи на что? Опять ощупываю нос. Заметила! Догадалась клещи взять. Внимание, самое интересное! Освободилась, идет на контакт. Клещи зачем? Положила. Умница! Подходит, берет меня за верхний клык, вытирает мой нос своим вонючим рукавом — подтиралась она им, что ли? — ой, сейчас чихну! И звонко чмокает в нос. Отдергиваю голову. А-а-а-пчхи! Облизываю поскорей нос. А-а-а-пчхи! Контакт налажен. Но этот грязный рукав я тебе не прощу! Сейчас ты сама им утрешься. Высовываю язык и облизываю ей физиономию. Всю. За два раза.

— Ой, мастер Дракон, ой не надо, что вы делаете!

Ага, утирается! Интересно, что лучше, сэр Дракон или мастер Дракон.

* * *

— Зачем же ты с ними поехала?

— А они не знали, что меня ведьмой обвинят. Тогда даже церкачи еще не хотели меня убивать. Сэр Деттервиль хотел меня в жены взять, а земли бы они между собой поделили. Но сержант и солдаты и этого не знали. Они меня леди Тэрибл называли, честь отдавали — смешно было. Для меня белую лошадь привели. Отдельную палатку ставили. И все вдесятером в мужья набивались. Даже женатые.

— И сержант?

— Сержант удочерить предлагал. Так и говорил: «Леди Тэрибл, давайте я вас удочерю. Если только моя грымза возражать не будет.» И так до самого Литмунда. Впереди знаменосец, за ним я на белой лошади, а за мной — десять человек. Все в полном вооружении, веселые, оружие на солнце блестит. Крестьяне кланяются, солдаты честь отдают. Знаменосец как крикнет: «Дорогу леди Тэрибл!» — все дорогу уступают.

— А потом ты отказала сэру Деттервилю?

— Они меня и не спрашивали. Церкачи объявили бы мужем и женой, сэр Блудвил и леди Блудвил — свидетели. Только оказалось, что по закону мои земли делить нельзя, пока кто-нибудь из Тэриблов жив. Это церкач в архивах откопал. Мараит, или как-то так называется.

Майорат? Вроде бы, это французское изобретение. И более позднее.

Ну вот, третий браслет — на левой лодыжке разваливается на две половинки. Напильник — ни к черту. Был напильник, нет напильника.

— Может, последний на завтра отложим?

Отбирает у меня орудие производства, скрючивается — коленки выше головы — и сосредоточенно пилюкает.

— Отдай напильник и рассказывай дальше.

Отдает и изучает свои трудовые мозоли. Я — тоже. Назовите мне хоть одну сказку, в которой дракон натирал мозоли напильником. Вздыхаю и принимаюсь за работу.

— Сэр Блудвил не хотел, чтоб меня убивали, но магистр настоял. Он сказал, что у сына сэра Блудвила нет патента на грамотность. А сэр Блудвил сказал, что его сыну не нужен патент, пока ему десять лет не исполнилось. Тогда магистр сказал, что сейчас не исполнилось, но годы идут. И сэр Блудвил сдался.

— Подожди, расскажи подробней, что за патент?

— Ну, если ты читать умеешь, у тебя должен быть патент. Их
церкачи выдают.

— Всем выдают?

— Всем, у кого денег хватит. Патент сто золотых стоит.

— А если кто умеет читать, а патента нет?

— Поймают с книгой — глаза выколют. За то, что читал без патента, глаза выколют, а за то, что умеешь читать, патент дадут. Раньше еще клеймо на лоб ставили, но теперь не ставят, так отпускают.

Плохо я историю помню. Костры из книг — помню, жгли. А чтоб грамотеев ослепляли — не помню. Век живи, век учись. Только с патентом. Божий суд каленым железом — помню. Испытание ведьм на плавучесть — помню. А Божий суд дождем — как в первый раз услышал. Наверно, местная достопримечательность.

— Расскажи, как суд проходил.

— Я сначала даже не поняла, что они меня судят. Меня даже не допрашивали. Сначала ведь должны допросить, чтоб ведьма созналась, а магистр просто позвал еще двух церкачей. Они сели за стол, а меня перед собой поставили. А сзади встали два солдата, сэр Блудвил и сэр Деттервиль. Магистр стал диктовать, а второй церкач записывал. Что девица — представляешь, они даже отказались меня леди Тэрибл называть! Мол, пока в наследных правах не утвердили, я никто.

— Это как раз понятно. Одно дело судить простолюдинку, другое — леди.

— Не перебивай. Я, такая-то девица, обличена в колдовстве, но вину свою отрицаю. Поэтому назначается Божий суд. Срок Божьего суда виноватая пожелала отсчитывать с завтрашнего дня. Представляешь, я им и слова сказать не успела!

— Ты — не успела? Не представляю!

— Да ну тебя! Отвели в темницу, отобрали штаны, куртку, дали этот балахон. У меня в куртке ножик спрятан был. Они как его нашли, позвали кузнеца и заковали в кандалы. Но кормили хорошо. Картофельный суп, а в нем мясо. Два раза в день. А на восьмой день дождь пошел.

— Кого заковали? Кузнеца?

— Тебе бы только шутить. А знаешь, какой ножик был! Как кинжал! Ой!

Ой — это потому, что напильник сорвался и пилюкнул ей по ноге.

— А почему тебя так рано сжечь хотели? Полагается ведь за два часа до заката.

— Не знаю. Так магистр приказал. И гонцов по деревням не посылали. Обычно посылают. Поэтому и ждут до вечера, чтоб народ собраться успел.

Выходит, процесс шел с нарушением процессуальных норм. Даже по их законам. Почему они так торопились?

— А ты хотела бы получить назад свои земли?

— Не знаю. Но магистра я точно убью! Он… Для него люди — как дрова. Нужны дрова — от дождя укрывает. А потом в печку кинул — и забыл. Как и не было.

— Ты не обманываешь, что он за тебя срок назначил?

— Что я, совсем глупая? Дождя ведь четыре дня не было. Я бы дождалась дождя, и со следующего дня…

— Тогда, может, не все потеряно. Подумать надо.

— Ты поможешь мне магистра убить?

— Тебе сколько лет?

— Четырнадцать.

Последний браслет наконец разваливается на две половинки. Женщины, конечно, любят приуменьшать возраст, но ей-то зачем?

— Посмотри мне в глаза.

— Ну… через два месяца будет.

Кто сказал, что акселерацию изобрели в двадцатом веке?

— И в кого ты такая кровожадная?

— В дедушку, — стягивает с напильника рукоятку, взвешивает на ладошке и с разворота запускает в столб. Смотрю на столб — напильник торчит под прямым углом, а до столба больше десяти метров. Смотрю на нее. Сосредоточенно зализывает на ладошке сорванную мозоль. Все понял, чешуйчатый? Скоро эта амазонка будет выгуливать тебя на поводке.

— Мастер Дракон, а когда драконы ужинают?

Началось! Боже, за что мне такое наказание? Ну почему я не отнес ее к Титу Болтуну?

* * *

— Ты умеешь разводить огонь?

— У меня огнива нет.

Мясо добыл я. Молоденького лося. Соль есть. Каменная. Я ее лизал, но Лире об этом говорить не буду. Пусть думает на лосей. Ведро взял из мастерской. Ручей — вот он. Костер сложила Лира. Остается найти коробок спичек. Или зажигалку. Или сварочный пистолет. На худой конец сошел бы папуас из Австралии. Сижу, думаю, задумчиво обгрызаю березовое полешко.

— Я думала, ты сейчас огнем дунешь, и все.

— Индюк тоже думал, да в суп попал…

— А кто такой сэр Индюк?

— Сэр Индюк очень похож на сэра Петуха, но вкуснее, и супа из него больше получается.

— Я есть хочу, а тебе только бы посмеяться.

— Будем добывать огонь трением. Нужна веревка.

Недоверчиво смотрит на меня, потом поворачивается спиной, задирает платье и сматывает с талии кожаный ремешок.

— Такая подойдет?

Расщепляю сухое полешко, формирую клыком в каждой половинке по лунке. Выбираю нетолстый сук попрямей, обламываю лишнее и заостряю концы. Матчасть готова. Кладу полешко на землю, прижимаю лапой. В лунку вставляю сук, накрываю второй половиной полена.

— Обмотай сук в два оборота и дергай за концы туда-сюда.

Не может быть, чтоб папуас с такой работой один справлялся. Дым идет вовсю, но у нас заняты две руки и четыре лапы. Наконец Лира ногами запихивает в лунку мох, обжигается, вопит, но держит. Дым сменяется язычками огня, которые тут же гаснут. Лира раздувает искорки и разводит костер.

— Здорово! У нас в деревне никто так не умеет! А правда, что драконы все на свете знают?

— Неправда. Драконы знают ровно половину всего на свете.

* * *

Тихий час после ужина. Лиру отправил стирать платье. Сам лежу на спине, грею брюшко в лучах заходящего солнца. Вернется, посмотрю, хорошо ли умеет выделывать шкуры. Я совсем не умею. Один раз попробовал. Вся шерсть вылезла, кожа затвердела как фанера. При попытках согнуть ломалась. Так и не удалось сделать занавеску. Всю зиму ночевал в чулане. Там в любой мороз выше нуля, сама гора греет. Но — темно. Поэтому и назвал — чулан. Почему я такой ленивый? Жареное мясо в десять раз вкуснее березового полена. Суп — хуже: бульон неплохой, но чего-то не хватает. Морковку бы сюда, картошечки, бобов. И остыл к тому же, пока ложки делали. О ложках мы забыли.

— Ли-и-ра! Что вы в суп кладете кроме мяса?

— Мы мясо только по праздникам кладем. А так картошку.

На-ша милая картошка-тошка-тошка-тошка. Пи-онерский идеал! Семейство пасленовых. Привезена в Европу из Америки. Сначала — картофельные бунты, потом — основной продукт питания. Все помню! Нет, ошибка в логике. Я же не помню, чего не помню. Если взять бочку из мастерской, снять крышку, получится кастрюлька для меня. Только сначала насыпать туда сухого песка и камешков и покатать по берегу. Ржавчину удалить. Так раньше кольчуги чистили. То есть, сейчас чистят. Картошку будет Лира чистить. Готовить — женское дело. Нет, Лира эту кастрюльку за два дня не одолеет. Неважно. Молодую картошку чистить не надо, а до старой дело не дойдет. На посев займу у Тита Болтуна. А кто поле пахать будет? Я вместо трактора? Нет уж, дудки… Несолидно. Раскорчевать помогу, но пусть сами сажают. У Тита жеребчик рыцарских кровей подрастает. Тяжеловоз, что ли? Как там Колумб? Еще жив, или помер? Может, слетать, посмотреть? Познакомлю Лиру с живым Колумбом. В каком году помер Колумб?

— Ли-и-ра! Какой сейчас год?

— Тысяча сто двадцать шестой от пришествия.

Не помню такого летоисчисления. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Шекспир. Гамлет.

— А от рождества Христова какой?

— Прибавь восемьсот лет. Тысяча девятьсот двадцать шестой.

Минуту лежу, пытаясь сопоставить факты, потом резко переворачиваюсь и принимаю боевую стойку. Чешуя стоит дыбом, в животе холод.

Не было в двадцатом веке инквизиции. Сталин был, Гитлер был, Пол-Пот был, инквизиции не было. В моем мире не было. А в этом — есть. Этот мир — не мой. Чужой, незнакомый, опасный. Здесь насилуют женщин, выкалывают глаза грамотным, сжигают на кострах девочек — и все по закону! В двадцатом веке. А какая, собственно, разница? В моем мире сжигали в пятнадцатом. Разница в том, что я НИЧЕГО не знаю об этом мире. Все мои знания относятся к моему миру. Здесь даже законы природы другие. Здесь драконы водятся. Стоп. Почему я решил, что тот мир, который я помню, мой? Потому, что я его помню. Потому, что я не помню другого.

А много я вообще помню? Как меня зовут? Не помню. В каком году родился? Не помню. Мой мир тот, в котором я живу. Аксиома. В том мире драконы не водились. Там водились летающие тарелки. За тарелками охотились любители нездоровых сенсаций и войска ПВО. В этом мире нет тарелок, зато есть дракон. За которым охотятся Титы Болтуны, сопливые амазонки и скоро будет охотиться церковь. Или рыцари. Вопрос: почему я живу в этом мире, а помню тот? Вопрос номер два: почему я вообще живу в этом мире? Вопрос номер три: какая связь между мной и Замком Повелителя Всего?

— Церкачи? — Лира напряженно пытается проследить мой взгляд. В руке — топор. Ну просто Чингачгук — охотник за скальпами.

— Белки.

Оба расслабляемся. Буду изучать свой мир. Завтра.

— Как тебе удалось от церкачей ремешок спрятать?

— Ловкость рук и никакого мошенничества!

— Серьезно? Ножик нашли, а ремешок — нет?

— Если серьезно, они хотели, чтоб я сама на этом ремешке удавилась. Чтобы на костер не идти.

— А ты?

— А я надеялась, что меня сержант с солдатами спасут. Но их, наверно, отослали подальше. Я никого из знакомых не видела.

— Собирай вещи и летим в Замок.

— А можно, я вместо седла шкуру положу?

Эту склизкую, холодную, кровавую, невыделанную? Нет уж, дудки!

— Можно, но шерстью ко мне.

Догадливая попалась. Сворачивает шкуру вдвойне и привязывает ремешком. Съел, пернатый? Сам разрешил. В следующий раз помни, что венец эволюции — человек, а не дракон. Сколько времени надо, чтоб объездить лошадь? Тебя, потомок динозавров, укатали со второго раза. Прощай, свобода…

* * *

Как спокойно было раньше! Ложился когда хотел. Спал где хотел. Вставал когда хотел. Это неуемное существо полночи не могло устроиться. Наконец зажало меня между стенкой и столом (чтоб не ворочался), постелило на стол вонючую шкуру (так теплее) и накрылось моим крылом как одеялом. Как будто крылу не холодно. Теоретически я знал, что крестьяне встают вместе с солнцем. Но на практике…

— Вставать пора! Коней поить! Коров доить!

— У-у-уйди, женщина!

— Ранней пташке бог подает! — тянет за хвост.

— Я не ранняя пташка. Я филин, — сворачиваюсь, как ежик, в клубок.

— Кто долго спит, обед проспит.

— Только попробуй съесть мое березовое полено. Узнаешь, где
зимуют раки.

Некоторое время все спокойно.

Скри-и-и-и. Как ножом по стеклу. Пытаюсь закрыть уши крыльями, но это не спасает. Поднимаю голову. Из кладовки появляется шкаф, толкаемый Лирой. Встаю и иду на балкон. Собачий холод. Все тело болит. Последствия вчерашнего флаттера. Хотел полетать для согрева, но отказываюсь от этой мысли. Иду назад, в тепло. Из кладовки уже появилось четыре стула, кресло и пол стола. Стол застрял в дверях. Рыжее чудо куда-то исчезло. Заталкиваю стол назад, кладу на бок и вытаскиваю. Интересный, однако, материал. Пластик двадцать первого века. Все предметы в мастерской можно отнести к двадцатому. Не здешнему, а тому, который я помню.

Из кладовки раздается грохот падающей мебели. Вылетает облако пыли. Потом, кормой вперед, появляется Лира с кушеткой на буксире. Задумчиво осматриваю платье цвета старого асфальта. Вчера оно было зеленым.

— А-а-а-пчхи!..

* * *

Вся мебель вытащена, осмотрена, рассортирована. Вся из пластика. Легкая, надежная, практически вечная. Та, которой будем пользоваться, у левой стены, остальная — у правой. Нигде нет заводского клейма. Странно это. Лира снова отмыта и отстирана. Хмурится. Вынашивает какие-то суровые планы. Завтракаем за столом остатками вчерашнего ужина.

— Мастер Дракон, кто я сейчас?

— Отдаленный потомок обезьяны, если верить Дарвину.

— Не надо ему верить, я не это спрашиваю. Месяц назад я была простой селянкой. Десять дней назад я была леди Тэрибл. Вчера я была ведьмой. А кто я сегодня?

— Сегодня ты свободна как вольный ветер и бедна как церковная мышь.

— Я на самом деле свободная? Ты спас меня от страшной смерти, и я у тебя в долгу на всю жизнь. Если прикажешь прыгнуть вниз, я прыгну. Если хочешь, можешь меня съесть. Только я знать хочу, что меня ждет.

Хотел бы я знать, что тебя ждет. С таким характером. Радуйся, придурок. Никто не будет тебя по утрам будить и за хвост дергать. И картошку никто варить не будет.

— Доедай, собирай вещи, и я отнесу тебя, куда попросишь. А пока придумай историю позабавней, как сбежала от злого дракона. Люди должны думать, что я злой. Все поняла?

Покраснела, кусает губы.

— Клянешься?

— Слово дракона.

Ушла в кладовку. Собирать вещи. Почему мне так грустно? Я же знаю эту соплячку меньше двух дней. Мало тебя по носу цепью били? И какие у нее вещи? Все ее вещи — платье, ремешок и три цепочки. Значит, уже завелись.

Появляется из кладовки и кладет на стол моток веревки.

— Не сердись, пожалуйста. Но, если бы ты меня сделал рабыней, я бы убежала. Я должна магистра убить.

— Дался тебе этот магистр. Убьешь одного, на его место поставят другого. Попадешься — второй раз я тебя спасти не смогу. Придушат в темнице, словно цыпленка.

Взирает на меня как на умственно отсталого: с грустным сожалением. Медленно отходит на пять шагов, вытягивает вперед левую руку. Ладошка смотрит на меня.

— Я, леди Елирания Тэрибл, глядя в глаза дракона, клянусь сделать все возможное и невозможное, чтобы убить магистра ордена Пришествия Литмундского монастыря. Я клянусь отомстить своим врагам сэру Деттервилю и сэру Блудвилу, если они не умрут раньше. Я сказала.

Губы сжаты, в глазах стальные льдинки.

В том мире, который я помню, это называется «сжечь мосты».

* * *

Просто все это произошло слишком рано и слишком резко. Я оказался морально не готов. И ежику ясно, что период накопления информации рано или поздно должен смениться периодом активных действий. Много информации я накопил? И да, и нет. Нет, мало. Для активных действий явно недостаточно. Есть у меня программа? Нет. Есть у меня цель для активных действий? Нет. Зато у этой соплячки цель есть. Справится она с ней? Магистра она, может, и завалит. И при этом погибнет сама. Может, не погибнет? Не надо себя обманывать. Хочу я, чтоб она погибла? Нет. Чего я хочу? Узнать, кто я, откуда, и что я здесь делаю. Касаются меня хоть каким-то боком ее цели? Нет. Обязан я ей хоть чем-то? Нет. Одни «нет». Почему же я мучаюсь? Мы в ответе за тех, кого приручили. Антуан де Сент Экзюпери. Маленький принц. Остается выяснить, кто кого приручил. Ясно одно — я теряю контроль над ситуацией. Как вчера, во флаттере. К черту эмоции. Есть логическая задача. Главное — правильно сформулировать логическую задачу. Решить, а потом плюнуть на все и сделать наоборот. Чтоб совесть не мучила. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Это уже не Шекспир. Кто — потом вспомню. Сначала — задача. Девчонка хочет убить магистра. Могу я ее отговорить? Могу и очень просто, если откушу ей голову. Если я ее сейчас отпущу на все четыре стороны, она погибнет сама и может засветить меня. То есть, если ее узнают, наверняка возникнет вопрос, как она ожила, если дракон откусил ей голову. Тут два варианта: или дракон не откусывал ей головы — тогда он враг церкви. Или откусил, но потом приделал новую — тут два шага до бессмертия. Оч-чень интересный дракон. Надо бы им заняться.

Остается последний вариант — лично возглавить операцию по восстановлению справедливости. Придушить потихоньку магистра, уронить кирпич на кумпол сэру Блудвилу, кастрировать сэра Деттервиля. И раз в квартал спасать с костра очередную симпатичную ведьмочку. А церкачи заменят костер на открытом воздухе кастрюлей с кипящим маслом в закрытом помещении. И будут продавать билеты, как в кино. На ужастик. Вот и ответ… Это уж точно Шекспир. Гамлет.

Программа минимум — добиться отмены патентов на грамотность. Будет свобода печати — рано или поздно будет и все остальное. Ммм… Где же я это слышал?.. Неважно. Сейчас — неважно. Потом вспомню. Программа максимум — по обстоятельствам. Пойдет на это Лира? С радостью. Хочу я этим заниматься? Нет. Буду? Да. Справлюсь? Живым бы остаться… Жизнь моя, жестянка…